Рассказ
В комнату вошла мать, вернулась с работы.Поставила сумку на стул. Она ещё не успела снять пальто, как тётя объявила: «Он ворует неприкосновенный запас, и мы все теперь из-за него передохнем».
Тётя имела в виду меня. Разговоры стихли. Я не отпирался. Что было – то было.
Ленинград, середина октября 1941 года. Комната в большой коммунальной квартире на втором этаже шестиэтажного кирпичного дома в конце Зверин-ской улицы, упиравшейся в зоопарк и Петропавловскую крепость. Комната была небольшая – шестнадцать квадратных метров, вытянутая, с окном в торце и дверью напротив.
Поперёк створками к двери стоял буфет, разделявший её на две неравные части. В меньшей, где дверь, у стены, в углу, стояла кровать, между буфетом и кроватью – стол. В большей половине, с окном, были платяной шкаф и кресло – напротив, у стены.
Кроме меня, мне было тогда семь лет, в комнате жили – мать, тётя-инвалид и брат, старше меня на три года. Рядом находились уборная и ванная, превращённые в кладовые, и кухня с чёрным ходом и ещё одной уборной.
А началось всё раньше.
Восьмого сентября был тёплый вечер. Район не бомбили и не обстреливали. Часов в одиннадцать, когда уже ложились спать, в комнате стало совсем светло. Большие дома на противоположной стороне улицы светились красивым розовым цветом. Вместе с соседями спустились на улицу. Небо над
зоопарком и Петропавловской крепостью было иссиня-чёрным и на его фоне по всему видимому горизонту колыхалось алое пламя. Это оно освещало дома, становясь выше красным, потом грязно-коричневым и наконец сливалось с чёрным небом.
Утром в комнате было темно. Включили свет, открыли форточку.
Запахло дымом и гарью. После рассказывали, что это горели городские продовольственные склады «Бадаевские». Спустя несколько дней по карточкам дали конфеты из горелого сахара.
Бомбили после наступления темноты, часов с восьми-половины девятого, почти каждый вечер. Напряжённое ожидание – попадёт или нет. Бах! Звенят чашки в буфете, сыплется побелка с потолка, мусор – с вентиляционной решётки на стене под потолком. Пронесло.
На следующий день кто-то рассказывает, какой дом поблизости разбомбило. В доме было два убежища: одно – газоубежище – две большие комнаты со скамейками, второе – бомбоубежище – обычный тёмный подвал. Вход в них был со двора. Поначалу в убежища спускались, а потом, когда погас свет, перестали – просто махнули на них рукой.
Объявляли тревогу, оповещали об обстреле или отбое по репродуктору – он висел в коридоре.
Не стало электричества – по вечерам зажигали коптилку – это флакон или баночка с керосином, в которую опущен фитиль из бечёвки, пропущенный через же-стяный кружок и закреплённый в нём. Наступили холода. Дом промёрз. Вода в стакане, оставленном с вечера на столе, наутро
замерзала. Для тепла все спали не раздеваясь в одной кровати. Хлеб обычно покупала мать, когда шла с работы. Её очень ждали и постоянно боялись, что она попадёт под бомбёжку или обстрел. Делила хлеб тётя. Вечер. На столе горит коптилка, из буфета достают ножик и мелкую тарелку, кладут на неё хлеб – плотный и тяжёлый, кусок толщиной сантиметра полтора.
Тётя режет его на четыре равные части. Каждый берёт свою. Залезешь со своим куском под одеяло и обсасываешь его как вафельное мороженое, откусывая понемножку. Последнюю крошку прилепишь к зубам, водишь по ней языком, пока не растает.
Когда, как из за цензуры писали в письмах: «к нам приехал дядя Хунгер («хунгер» по-еврейски – «голод»), то есть начался голод, тётя стала выдавать мне и брату утром на завтрак по сухарю. Их сушили из серого хлеба в конце лета, и они были у неё где-то спрятаны. Одного сухаря до вечера было, конечно, мало. Постоянно хотелось есть. Как-то, когда никого не было дома, я обшарил буфет, но ничего там не обнаружил. Не нашёл и под кроватью. Оставался платяной шкаф. И действительно, в нижнем правом углу, за платьями и пальто, лежал полотняный мешок, завязанный бечёвкой, – сухари, примерно, килограмм. Я взял полсухаря и завязал всё как было. Так время от времени я и проделывал, когда оставался один. Кончились половинки – брал четвертушки, а потом и большие крошки.
Гастроном на Большом проспекте. Во всём гастрономе только в отделе «мясо» что-то
есть. Это – кости. Иногда посылали за хлебом, боясь, правда, что отнимут карточки. Заходишь в булочную, ту же, туда ходили и перед войной.
Полутемно. В небольшом помещении одна свечка на высокой стеклянной витрине около продавщицы. Прилавок под витриной пуст. Вдоль него – очередь, в руке каждого зажаты карточки и деньги. Тихо.
Продавщица маленькими ножницами выстригает из карточки талоны «на сегодня» или «на сегодня и завтра». Они падают в коробочку, от начатой буханки чёрного хлеба отрезается кусок.
За взвешиванием следит вся очередь. Не обвешивает ли? А за спиной продавщицы, на двух полках – такие же буханки, но целые. Неразрезанные! На одной – штук пятнадцать, на другой – штук десять. Хлеб брали на день вперёд, ведь норму могли в очередной раз срезать. Это называлось «получить свой паёк».
Было и так. Соседи, у которых, как говорили, был большой блат, достали желатин и сделали что-то съедобное. Желатин – клей из костей и кожи...
Посещение туалета. Случалось это редко и оттягивалось на несколько дней, при этом было ощущение, что в животе что-то есть. Постоишь около уборной, потопчешься. Нет, не сегодня. Но интересно всё-таки было, что же из тебя выйдет. Вход в уборную был из кухни, почти всегда пустой, и днём через открытую в уборную дверь туда из кухни проникал свет. На дне унитаза лежали три чёрных шарика, наподобие козьих, два побольше, один совсем маленький.
Соседка Рива умерла в тёмном коридоре. Она споткнулась о порожек, выходя из комнаты, и не могла подняться. Пронзительные стоны раздавались по всей квартире.
Замёрзший труп этой крупной, ещё недавно цветущей тридцатилетней женщины долго лежал поперёк коридора, и
об него спотыкались жильцы, идя на кухню или в уборную.
В первых числах декабря, вечером, тётя говорит мне и брату: «Вас приглашают Хитрики. Родственники достали им картофельных очисток и вас угостят». Старики Хитрики жили в другом конце квартиры, в большей комнате, напротив парадного хода.
В полной темноте, ощупью, натыкаясь в коридоре на сундуки и ящики, мы добрались до их двери. В комнате справа от двери на полу у стены горела коптилка. Здесь же молился старик. Посреди комнаты стоял обеденный стол, накрытый скатертью, а на середине стола – блюдце с тремя картофельными оладьями. «Берите», – сказала старуха. Пододвинув блюдце ближе к краю, мы взяли по одной и сразу съели, а ещё одна так и осталась лежать… Стариков этих эвакуировали, и они умерли в дороге.
Но вернёмся к сухарям. Как же всё-таки тётя догадалась? Я не оставлял следов; брал помалу, завязывал мешок той же бечёвкой, таким же узлом, клал обратно в шкаф, в то же место и в то же положение. Потом до меня дошло: она пересчитывала сухари! И целые, и половинки, и четвертушки.
Мешок тем временем всё таял и таял, и тетя повесила его на гвоздь над креслом. Сбоку в мешке обнаружилась дырка, и, забравшись на кресло, можно было незаметно выковыривать из неё одну-две крошки, тщательно расправив затем края.
Когда мешок стал величиной с детский кулачок и в нём оставалась только пыль, его убрали совсем.
Из двадцати двух жильцов квартиры 17 по улице Зверин-ской, дом 33 города Ленинграда, в блокаду умерло от голода двенадцать человек.
Е. КРИВОШЕЙ
Источник: Агентство Новостей Подмосковья
24.01.2012 07:41